Одними из первых на место прибыли солдаты-срочники. Им не говорили, куда и зачем. Просто был приказ. Алексей Данилов из Армавира служил в то время в Беларуси.
Спустя 40 лет Алексей Викторович не считает себя героем. Он просто говорит. О том, как радиоуправляемый танк загребал отравленные отходы. О том, почему нельзя было ходить строевым шагом. И о том, что, если бы в том лагере не было рядом грузина, узбека и таджика — все сгорели бы поодиночке. Это не интервью. Это дозиметр, который щелкает до сих пор.
«В армии нет такого — "знать". Есть приказ выступить»
В апреле 1986-го он служил в Беларуси. Отслужил ровно год.
- Были в этот день у нас занятия. Зашел командир, сказал, выбрал 13 человек, отвезли в парк, показали машины, сказали, что через 30 минут приедут заправщики, заправятся под завязку. Это танки СУ-122 42-го года выпуска. Машина съездила, забрала наши вещи, нас погрузили в теплушку, и мы уехали. Куда? Зачем? В армии нет такого понятия— "знать". Есть приказ, надо выступить. Об этом мы узнали уже на месте. И то не в первый день, а на третий-четвертый. Когда уже побывали там, поработали, - вспоминает Алексей Викторович.
Они прибыли на станцию «Яновка» 28 апреля в шесть утра. Это товарная станция Чернобыльской АЭС, куда приходит всё оборудование для станции.
- Там еще ходили бабушки и дедушки, которые не захотели эвакуироваться. Они нам кое-что объяснили. Им-то самим толком ничего не говорили — только сказали, что надо уезжать. Вот они и пересказывали, что слышали, - продолжает Данилов.
Танки против реактора
Поначалу никто не понимал масштаба. Разрушенный четвертый блок выглядел как обычный развороченный завод. Истина открывалась постепенно.
- Мы начали готовить танки. Их забрали в Киев на завод: обрезали стволы, прицепили грейдеры — такие ковши — и вернули обратно в тот же день. Наша задача была — установить на них оборудование. По тем временам — секретное. По сути, радиоуправляемая игрушка, только с компьютера. Как сейчас дрон летает, так тогда этот танк ездил. И он уже непосредственно этим ковшом загребал в реактор то, что не попало туда с вертолетов. Вертолеты сбрасывали мешки с песком и цинком, чтобы закрыть активную зону. Но многие мешки падали мимо. Не всё попадало в реактор. Часть просыпалась снаружи. Вот наша задача и была — это собрать и загрести обратно. Танк заезжал прямо в очаг, работал там два-три часа, потом возвращался. Мы меняли кислородные баллоны, готовили технику — и на следующий день он снова шел туда, - рассказывает Алексей.
Пронзительная тишина
Полковники из Москвы приехали только на третий-четвертый день. Вот тогда и прозвучало впервые страшное слово.
- Они нам более-менее объяснили. Не прям подробно, но сказали: произошла техногенная катастрофа, и вполне возможно, что у вас потом будут проблемы со здоровьем. Вот так мы это, в общем-то, и узнали, - продолжает рассказ ликвидатор.
Но сначала была картинка, которую не сотрешь из памяти. Алексей вспоминает пустые многоэтажки. Во дворах-колодцах — ни звука. Тишина, которая давит на психику сильнее взрыва. Это не война. Это хуже. Это зона, где жизнь выключили, забыв предупредить живых.
- Заходишь во двор — П-образный такой колодец, а внутри абсолютная тишина. Пустые многоэтажки. Во дворах куклы валяются, вещи разбросаны. Колонки уличные — все затянуты пленкой, опечатаны сургучной печатью. Пить нельзя. Ампулы на земле валяются. Кому-то, видно, плохо стало. Людей вывозили шухером: быстро грузили в автобусы, вещи почти не давали забирать — только документы, деньги, самое необходимое. И эта тишина пугала больше любых взрывов. Бегают по двору безумные куры, бесхозные собаки, кошки. И ни одного человека. Немножко было не по себе. Тем более что мы толком не знали, почему так. А когда узнали — страшнее не стало. Мысль о последствиях как-то не присутствовала. У всех было нормальное настроение. Мы понимали, что помогаем людям. Никакого «Красного знамени», никаких «мы герои». Просто понимали: это нужно всей стране. И мы как солдаты в первую очередь должны этим заниматься. Даже больше, чем гражданские, - отмечает Данилов.
«Кормили как в кафе»
Быт ликвидаторов первого потока был странным — почти курортным, если забыть про счетчик Гейгера.
- Кормили, честно сказать, как в хорошем кафе. На убой. Всё что хочешь: масло, сыр, булочки. В армии обычно белый хлеб редкость, а черный — обычное дело. А тут даже булочки были. Шведский стол без ограничений. Еще что запомнилось: постоянный металлический привкус во рту. Что бы ты не ел – сладкую сгущенку, кашу – на языке ощущался металл, - вспоминает Алексей.
Без армейской муштры
Самое страшное оружие Чернобыля — не взрыв. Не огонь. Даже не сам реактор. Это пыль. Обычная, серая, сухая пыль. Она лежит на земле, на танках, на форме. И люди дышат ей каждую секунду. Поэтому в зоне отчуждения нельзя бегать. Нельзя громко топать. Нельзя шагать в ногу. Потому что каждый удар подошвы поднимает в воздух маленькое облачко — и оно залетает в легкие. Навсегда. Армейская дисциплина кончилась там, где начался счетчик Гейгера.
- Зарядкой заниматься запрещалось. Строевым шагом ходить нельзя. Колонна должна была идти - ноги вразнобой. Шаг невысокий. Как по подвесному мосту. Ни в коем случае не всем в ногу. Потому что вокруг — радиоактивная пыль. Она осела на землю. Если поднимать её — вдохнешь. А погода стояла сухая.
Каждый вечер у тебя записывают показания. Складывают. Смотрят, сколько набрал за день. Свободные часы были. Но гулять по окрестностям — нельзя. Территория лагеря ограждена колючей проволокой. Рядом — наши танки. Мы даже часового выставляли. Не потому, что сами танки ценные — они 42-го года, их уже в кино показывают. А потому, что на них оборудование стояло. Оно приезжало в закрытых ящиках, и монтировали его только двое майоров и двое подполковников из Москвы. Больше никто, - рассказывает ликвидатор.
Эхо катастрофы
Сначала министр обороны установил предельную планку в 30 рентген: столько нужно было набрать человеку, чтобы его сменили. Потом командующий Киевским военным округом снизил до 25. А у каждого из 13 парней на дозиметре уже горело 28. Их быстро загрузили в вагоны и вывезли.
Они уехали. На смену зашли другие. Те же танки. Та же пыль. Новые лица.
Всего Данилов пробыл там десять дней. Но хватило на всю жизнь.
- В конце службы сделали операцию. Язва желудка. Врачи сказали: из-за того, что пыли наглотался. Вот так оно и сказалось. До армии учился на повара. Мечтал готовить. Была мысль, что после армии займусь этим серьезно. А потом выяснилось, что мне нельзя стоять возле печки. И пришлось менять работу. Группа инвалидности. В 90-е сами знаете, как жили: пенсия задерживается на два-три месяца, надо подрабатывать. Подрабатывал, но по профессии не пошел. Ограничения — на всю оставшуюся жизнь. На море подолгу нельзя. Под солнцем долго находиться нельзя. В сауну нельзя, баню нельзя. Только душ. Такие вот нюансы, - рассказывает ликвидатор.
Сила в единстве
- В нашем первом потоке было 13 человек и три командира. Из 13 — всего трое русских. Остальные — молдаване, грузины, украинцы, узбек, таджик, киргиз. Если бы не было нормальных отношений между национальностями — тех, что нас сейчас разъединяют, — нам было бы очень тяжело побороть эту чуму. А общими усилиями мы смогли. В наше время не было понятий, что какая-то национальность хуже. Если бы не было этого Советского Союза — если бы остались одни русские или одни украинцы, — они бы ничего не сделали. Потому что это работа очень многих людей. Сколько народу там побывало! Со всего Союза ехали. Из Подмосковья, со Свердловска химики приехали. Если бы не было всего этого — я не знаю, что бы вышло. Может, так же и победили бы. Но пришлось бы потратить гораздо больше времени. И жертв было бы больше, - заключает Данилов.
Спустя 40 лет после чернобыльской катастрофы его голос звучит не как упрек, а как предупреждение: радиация не смотрит на национальность, и беда не спрашивает паспорт. Спасать страну — работа общая. И забывать об этом опасно для жизни.
Автор: Екатерина Великая
Источник: Светлана Лукошкина
